Как мажор из знаменитой московской артистической семьи стал отличным офицером спецназа.

Карен Таривердиев, сын знаменитого советского композитора Микаэля Таривердиева.

Отставной майор Карен Таривердиев живет в неприметной среди новорусских многоэтажек грязноватой "хрущобе" возле станции метро "Новые Черемушки". Ориентир - старенькая "Нива" у подъезда, лет пятнадцать уже стоит на приколе, и по весне Карен наблюдает в окно, как сосед дядя Витя подновляет ее малярной кистью, копошится в моторе - все надеется однажды выехать с шиком.

Старый дом, где народ давно знает друг друга; квартира, в которой Карен сейчас живет с дочкой, - родные стены, крепость, последний рубеж, отсюда он ушел в юности, сюда вернулся в зрелости; он может показать место, где стояла его колыбель...

* * *

"Моя мама, Елена Васильевна Андреева, была старше отца на шесть лет. Хотя почему была? Слава богу, жива, работает вахтершей в галерее в Доме Нащокина - интеллигентная среда, культурные люди. А тогда она только-только закончила Гнесинку, стала солисткой филармонии, сопрано. Про первое знакомство с отцом рассказывает так: она входит в лифт, и тут в кабинку влетает длинный парень с обалденными армянскими глазами и начинает сбивчиво объяснять, что он студент композиторского, написал цикл на стихи японских поэтов. "Леля, этот цикл рассчитан на ваш голос, скоро экзаменационный концерт, я умоляю выступить, посмотрите ноты!" Мать пожала плечами.

Через пару дней он позвонил. Мать сказала: "Так и быть. Спою. Музыка мне понравилась". И добавила: "Вы - нет! А музыка понравилась".

Думаю, она просто держала марку. Отец всегда фантастически нравился женщинам.

С того все у них и началось, растянувшись на несколько лет. Потом пришло время распределения, юному таланту светило что-то вроде Электростали, и сам собой возник вариант: они расписываются, отец законно остается в Москве.

В 1960-м появился я".

* * *

"Не думаю, что родительский развод проходил мирно, но они, как интеллигентные люди, постарались "сохранить лицо".

Собственно, видимо, все стало ясно, когда вышел "Человек идет за солнцем". На отца обрушилась слава. Мать как-то сказала: "Заснул в этом доме непонятно кто - то ли недавний любовник, то ли молодой муж, то ли пригретый из жалости мальчишка. А проснулся Микаэл Таривердиев".

Я еще ничего не понимал, мне было не больше трех лет. От дрязг они меня берегли. Никогда в моем присутствии отец о матери и мать об отце дурно не отзывались".

* * *

"Свои обязанности "приходящего папы" отец выполнял честно. Деньгами помогал. Чуть воскресенье - он в квартире, мы идем на хоккей. Билеты заранее брала мама. Хоккей отец терпеть не мог. Зато я им бредил.

Я мог прийти к нему в любой момент, он был всегда рад, но сказать, чтобы это случалось регулярно... С самого начала как-то само собой установилось - у каждого была своя жизнь. Я приходил, забирался в кресло ("кресло в петухах" - так оно называлось, там китайская вышивка по шелковой обивке; сейчас в это кресло, когда телепередачи про отца снимают, обязательно кого-то сажают), прибегали неизвестные мне люди, о чем-то спорили, отец играл, опять спорили - на меня ноль внимания, я сидел, книжки листал. Одно время мать очень хотела, чтобы отец приходил к нам на мои дни рождения - чтобы все по правилам, торжественный стол, то-се. Он ходил поначалу, но было видно, как его это тяготит. Потом честно сказал: "Знаешь, Карен, у тебя уже своя компания, ну чего я, взрослый дядька, буду на вас отсвечивать, развлекаться мешать?" И ведь был прав!"

* * *

"Тут так. Он четко сознавал, что я его сын и что он несет за меня ответственность. Если мать звонила и произносила фразу типа: "Микаэл, с Кареном вопрос, который за пределами моей компетенции", - появлялся незамедлительно.

Помню, в девять лет я спер в гастрономе коробку зефира в шоколаде за рубль двадцать пять. Просто из озорства. Только-только появились магазины самообслуживания, как же не рискнуть! Естественно, немедленно был пойман бдительными продавщицами, торжественно сдан в милицию. Мама прибежала в слезах, заплатила эти несчастные рубль двадцать пять, выслушала все нотации по поводу моего воспитания, дома водворила меня в пустую комнату под строгий арест - и набрала номер. Появляется отец. С ходу отправляет мать на кухню, чтобы не слышала, меня припирает к пианино - и берет за горло. Представляешь ладонь моего отца - большую, с длиннющими пальцами, очень сильную? (Ведь ко всему физически был страшно крепкий.) С каменным лицом наблюдает, как я багровею и хриплю. В самый последний момент отпускает. И - не повышая тона: "Знаешь, из-за чего застрелился N.? Ему было стыдно за сына. Так вот, запомни: я стреляться не стану. Мне проще тебя убить. Веришь?" Всё - от воровства я был отучен на корню.

С другой стороны... Мы существовали как бы в параллельных мирах, но 28 мая в день моего рождения эти миры законно пересекались. Я нагло, без предупреждения приходил на отцовскую квартиру и ждал подарка. Своего рода сыновнее вымогательство. Или напоминание о себе?

И вот 28 мая 1976 года я приезжаю. Гордо восседаю в кресле. А отец, как назло, все с какими-то дядьками у рояля. Наконец дядьки ушли, отец тоже одевается. На меня посмотрел: "Карен, мне вообще-то ехать надо!" - "Папа, у меня вообще-то день рождения!" У него на лице нарисовалось: "Забыл, идиот!" Пошел в соседнюю комнату, возвращается с коробкой. Рация "уоки-токи" - мечта! "Ну, пошли, прокатишься со мной по такому поводу". Едем по городу. Отец без конца останавливается, выходит - хозяйственные дела, прачечная, магазин... Я в машине остаюсь, рацию эту кручу, инструкцию пытаюсь разобрать. Отец возвращается с очередными пакетами, кидает на заднее сиденье. "Нравится?" - "Класс!" - "В Германии специально для тебя купил. (Его наконец сделали выездным.) Хотел к шестнадцатилетию твоему приберечь, все-таки дата - ну да ладно, дарю сейчас". - "Пап, а мне шестнадцать как раз сегодня".

"Забыл, идиот!" - нарисовалось на его непроницаемом лице повторно".

"Отец был не в восторге от моего желания надеть погоны"

"Мне в училище один дурак сказал: "Надо бы тебя, Таривердиев, порациональнее использовать. Кто твой отец - композитор? Вот и написал бы нам марш!" Несмотря на всю субординацию, я заржал во весь голос. Просто потому, что представил своего папу, сочиняющего что-то армейски-строевое.

Как попал в училище? Да в общем случайно. Отец сказал матери: "Не трогай его. Он сейчас в таком состоянии, что или в тюрьму сядет, или в армию должен пойти. В тюрьму после Сибири вроде не хочет. Пусть идет в армию".

Понимаешь, мы все в определенном возрасте изрядные обалдуи. Я кинул МГУ, философский... Собственно, и поступал туда только для того, чтобы себе доказать, что смогу поступить, - самый престижный факультет. Но к третьему курсу окончательно скис от тоски, несмотря на повышенную стипендию. Захотелось мужского экстрима. Мужской экстрим по тем временам - что-то этакое сибирско-таежное. Уехал в Мегион в нефтеразведочную экспедицию. Нахлебался таежной романтики - выше крыши. Все нормально, только - смысл? Я же на домик в деревне зарабатывать не собирался. Вернулся в Москву. Вот тогда отец и произнес свои мудрые слова. Родной Черемушкинский военкомат охреневал: юноша с популярной фамилией Таривердиев регулярно забегает и напоминает: "Вы не забыли? Осенью обещали призвать!"

Служить я попал, как и просился, в десант. Угодил в учебку. В процессе постижения сержантской науки вся молодая дурь уже окончательно выпарилась, мечта была одна - слинять куда-нибудь в полк, чтобы тихо дослужить. Но ротный заявил, что оставляет меня готовить молодых. Я закатил скандал, поимел вагон неприятностей, и тут на счастье приезжает "купец" - представитель части. В нашем случае - полковник К. из Рязанского училища ВДВ. А я уже слыхал от офицеров, что есть там один хитрый факультет, где готовят десантуру не десантуру, разведку не разведку, в общем - особые, сверхсекретные войска. И задаю соответствующий вопрос. Полковник встрепенулся: да, есть факультет спецназа, но берут не каждого. И бросает мне вопрос на идеальном английском - ибо в свое время, как я потом узнал, этот полковник пятнадцать лет "за бугром" был... ну-ка, выключи диктофон, скажу кем...

Боже! Хвала маме! Хвала папе! Хвала репетиторам, которых мне нанимали! Хвала моей памяти, что-то сберегшей за эти годы! Я ему по-английски же и отвечаю! Полковник поворачивается к ротному: этого сержантика - ко мне.

Вот она, халява! В голове тут же созрел гениальный план! Мне предстояло пройти при Рязанке подготовительные курсы (все в пределах школьной программы). Но как раз их я проходить не собирался. То есть задача - экзамены завалить и вообще вести себя так, чтобы начальство само пришло к мысли: ошибочка вышла. Таривердиева проще отправить дослуживать в обычную часть. Вопрос был в том, чтобы не переборщить, не доиграться до трибунала с дисбатом.

Одним из путей осторожного дурения стало сознательное манкирование учебным процессом. И вот торчу я вместо класса в спортзале, качаюсь со штангой, вдруг заходит какой-то генерал (я еще не знал, что это начальник училища). "Курсант, почему вы не на занятиях?" Я пык-мык. И тут генерал проявляет фантастическую житейскую мудрость: спросив, кто я и из какой роты, абсолютно равнодушно роняет: "Не сдадите экзамены - не поедете в отпуск". Что??? "Товарищ генерал-майор, а если сдам - поеду?" - "Вам надо дважды повторять?"

Не надо дважды повторять! Экзамены я сдал, поехал в отпуск. После чего сказал себе: "Карен, кончай маяться дурью. Ты уже взрослый мужик. Твои друзья сейчас на предпоследних курсах. Что дальше? Дослуживание? Новое поступление? Диплом получишь только к тридцати! А так - уже зачислен на уникальный факультет самого престижного военного училища. Что еще надо?"

Не скажу, что отец был в восторге от моего решения носить погоны, но, по-моему, ему польстило, что сын будет заниматься на факультете, аналогов которому в стране нет. А я принялся грызть гранит спецназовских наук.

Правда, что впереди - мы еще не знали. Хотя и догадывались. В училище я учил фарси - государственный язык Афганистана".

"Худо-бедно, за пять месяцев ни одного человека не потерял"

"Как сейчас помню - вечер, прощальный ужин вот за этим столом. На мне новенькая форма. Училище закончено, уже ясно, куда я отправляюсь. Отец давно не бывал в нашей квартире, но сейчас не мог не приехать. Время собираться. Он: "Поехали, отвезу тебя во "Внуково". Садимся в его "Волгу". Пустынная ночная трасса. Отец крутит руль, молчит, но чувствуется - мучительно подбирает слова. Наконец: "Знаешь, Карен, я много где был... Они живут лучше нас. Мы не имеем права указывать им, как жить". - "Ты говоришь про Запад?" - "Да". - "Но я еду на Восток, там все совсем иначе". А далее толкаю ему речугу про то, что мы несем цивилизацию, что надо выручать союзников, в общем - всю чушь, в которую тогда искренне верил. И тут отец вздохнул: "Я был в Париже в день, когда мы ввели войска в Афганистан. Так и не сумел прорваться в посольство - была демонстрация протеста".

* * *

"В Афганистане я оказался первым из нашего курса. 177-й отдельный отряд специального назначения. Место дислокации - провинция Газни. Середина трассы Кабул-Кандагар. Боевая задача - уничтожение складов с оружием и караванов противника, проведение засад. Лейтенант, командир разведгруппы.

Через пять месяцев меня подстрелил снайпер. Из кабульского госпиталя я написал два письма. Одно - матери: не волнуйся, все в полном порядке, замечательная страна, доброжелательный народ. Второе - отцу: папа, я ранен, боюсь потерять ногу, если можешь, сделай так, чтобы меня осмотрели неармейские врачи. Сейчас стыдно за свое паникерство, извиняет одно - это было мое первое ранение, еще не знал, что бывает и больнее, и тоскливее. Впрочем, отец все равно письмо получил, когда я уже лежал в Москве, в госпитале Бурденко (где врачи, кстати, получше любых гражданских).

И вот они врываются в палату - отец и Рудик Марсесян, его лучший друг, замечательный профессор-кардиолог. Восторги, суета, вместе бегут смотреть снимки. А в госпитале их появлению очень рады, поскольку лейтенант Таривердиев уже малость оклемался и совершенно заколебал всех требованием отпустить долечиваться дома.

Отпустили. Еще четыре месяца валялся здесь. Как раз дочка родилась - ее привезли сюда же, из-за чего в квартире было категорически запрещено курить. Потому наш следующий с отцом разговор происходил на лестничной площадке.

Он приехал, узнав от матери, что я снова собираюсь в Афган. Был на взводе, говорил жестко: "Тебе мало? Недополучил? А главное - зачем? Снова будешь рассказывать про интернациональный долг?.."

С "интернациональным долгом" все уже было ясно. Но я сказал отцу другое: "Понимаешь, папа. Если я останусь здесь - мне на смену пришлют другого лейтенанта, только-только из училища. Может быть, не хуже меня. Но без моего опыта. Я, худо-бедно, за пять месяцев ни одного человека не потерял. Этот, пока опыт наберет, пару-тройку бойцов точно угробит".

Отец вздохнул: "Позиция, которую я готов понять".

Через несколько дней я снова летел на Ташкент".

* * *

"В те годы наши отношения начали меняться. Отец осознал, что у него вырос сын, причем такой, за которого не стыдно. Естественно, приезжая в Москву, я не надевал ордена. Но когда отец представлял меня кому-то: "Мой Карен!" - в голосе была откровенная гордость".

Фотогалерея: