"ДНИ ТУРБИНЫХ" ИЛИ КЛЯТВА В КРЕМЛЕ
Автор: Павел Евдокимов

Сто лет назад не было Дня Великой Победы. Потому что не было ни Победы, ни той войны, которая завершалась этой самой Победой — в поверженном Берлине, в Праге и Вене, на сопках Манчжурии.
Всего этого не было, нет в реальности. Равно как и лютой гражданской войны, с 1918-го по 1922 год, нет и исхода проигравших вместе с теми, кого захватит эта отливная волна, — туда, в эмиграцию, от Парижа, Берлина и Балкан до Истамбула и Харбина.
Еще не легли на бумагу булгаковские строчки, зачинающие роман «Белая гвардия»: «Велик был год и страшен год по рождестве Христовом 1918, от начала же революции второй. Был он обилен летом солнцем, а зимою снегом, и особенно высоко в небе стояли две звезды: звезда пастушеская — вечерняя Венера и красный, дрожащий Марс».
Нет еще вынужденной коллективизации («военно-феодальной дани» для создания тяжелой промышленности), о которой Сталин во время беседы-бдения с Черчиллем в ночь с 15 на 16 августа 1942 года признается: «Это было страшно».
И нет волн репрессий и террора тридцатых, о которых до сих пор мы не можем составить внятного и однозначного представления — что это было? Зачем и почему?..
Весной семнадцатого все еще впереди. Однако оно, это будущее — великое и страшное — уже отмерено, взвешено и предопределено предательским Февралем. И заговор высших генералов, опутавший Генеральный штаб, вперемешку с думскими воротилами, тогдашними олигархами и прочими «прогрессистами», решившимися взять судьбы России в свои холеные руки, — этот заговор не только погубил Государя и его Семью, но лишил Россiю ее места среди держав-победителей.
Заговор в Петрограде, заделанный под тогдашний «ЕвроМайдан», обесценил миллионы смертей и покалеченных судеб, все страдания, принесенные русским народом и народами Россiи на алтарь Победы. Об этом скажет тот же сэр Уинстон: «Судьба обошлась с Россией безжалостно, ее корабль затонул, когда до гавани оставалось не более полумили».
То не судьба, то элита…
Точнее те, кто считали себя элитой страны, но на роковой развилке совершили непоправимое. Так будет в августе 1991-го, когда верхушка КПСС, доведя «перестройку» до логического конца, то ли совершила убийство «Союза нерушимых», то ли совершила коллективное самоубийство. А их оппоненты, те, что были и оказались вменяемы, потом искренне сокрушались: «Били по коммунизму, а попали по России».
Апрель, май, июнь… «Русская рулетка». Еще существует империя, но дни ее сочтены. Июль, август, сентябрь. Октябрь! Бабах! Выстрел крейсера «Аврора» по Зимнему дворцу.

«КОГО ЖЕЛАЕТЕ ЗАЩИЩАТЬ?»
Но пока что весна семнадцатого… Хмель уличного кумача. И кумачовые же банты на пальто и шинелях вчерашних монархистов, вчерашних патриотов разлива 1914 года. «Война до победного конца!» И что-то про Берлин, не так ли?
Будущая элита страны — питомцы кадетских корпусов, вместе со своими преподавателями, уже присягнули Временному правительству, влекущему страну в пропасть.
(Как присягнули и все остальные, включая Синод и духовенство в епархиях, ставшее возносить молитвы за «Благоверное Временное правительство».)
Их старшие товарищи — вчерашние кадеты, а ныне юнкера — еще не знают своей скорой судьбы и рокового жребия еще не возникшего Белого дела — жертвенного, но безблагодатного, ведомого «февралистами» (генералами Алексеевым, Корниловым, Деникиным и другими), а потому заведомого проигранного.
Тогдашние либералы и социалисты столь быстро доведут империю до полного краха и фактического распада, что власть будет валяться под ногами, и только московские юнкера (вчерашние кадеты), «ударники» и студенты, ведомые группой офицеров, захватят Кремль и попытаются переломить ход истории.
Ради кого? Ради чего?
Должно быть, ради России.
Той, которую потеряли в Феврале.
27 октября находившиеся в Москве офицеры и юнкера, те, что оказались готовы оказать сопротивление большевикам и левым эсерам, собрались в Актовом зале Александровского военного училища, что на Знаменке. Их возглавил начальник штаба Московского военного округа подполковник Генштаба К. К. Дорофеев.
Вечером 27 октября к «александровцам» присоединились юнкера 2-й и 3-й школ прапорщиков и члены Союза Георгиевских кавалеров. Вместе они заняли Манеж и ближайшие подступы к Кремлю. К ним добавился добровольческий отряд студентов Московского университета и ряда других вузов и гимназий.
На другом конце города, в Лефортово, против большевиков и их союзников поднялись юнкера Алексеевского военного училища. Их поддержали кадеты старших классов трех кадетских корпусов.
Так в Москве появилась Белая Гвардия. В противовес Красной Гвардии.
Однако защищать было нечего. И некого. Вчерашний кумир Керенский позорно бежал из Петрограда, оказавшись «калифом на час». Такого же свойства были и остальные временщики. Так что кто-нибудь из офицеров в Москве мог вполне повторить гневные слова героя булгаковского романа «Белая гвардия», сказанные в Киеве восемнадцатого юнкерам-добровольцам:
«Ну, так вот-с, — продолжал полковник. — В жизнь свою не митинговал, а, видно, сейчас придется. Что ж, помитингуем! Ну, так вот-с: правда, ваша попытка арестовать своего командира отличает в вас хороших патриотов, но она же показывает, что вы э… офицеры, как бы выразиться? неопытные! Коротко: времени у меня нет, и, уверяю вас, — зловеще и значительно подчеркнул полковник, — и у вас тоже. Вопрос: кого желаете защищать?
Молчание.
— Кого желаете защищать, я спрашиваю? — грозно повторил полковник.
Мышлаевский с искрами огромного и теплого интереса выдвинулся из группы, козырнул и молвил:
— Гетмана обязаны защищать, господин полковник.
Глаза его светло и смело глядели на полковника.
— Гетмана? — переспросил полковник, — отлично-с. Дивизион, смирно! — вдруг рявкнул он так, что дивизион инстинктивно дрогнул. — Слушать!! Гетман сегодня около четырех часов утра, позорно бросив нас всех на произвол судьбы, бежал! Бежал, как последняя каналья и трус! Сегодня же, через час после гетмана, бежал туда же, куда и гетман, т. е. в германский поезд, командующий нашей армией генерал от кавалерии Белоруков».
Точно так же, как и герой М. А. Булгакова, поступил полковник Владимир (Эрвин) Фёдорович Рар, когда в Лефортове распустил своих кадетов и тем самым спас их от гибели, — он, участник Русско-японской и Германской войн, не хотел бессмысленной крови. Видя развитие ситуации, Рар приказал учащимся переодеться в гражданское. Под прикрытием офицеров, устроивших ложную атаку, кадеты разбежались по домам.
Что Керенский, что гетман Скоропадский… Значения не имело!
Предательский февраль семнадцатого смешал и обесценил то, что было прежде. И он же породил в свой неизбежности Октябрь, который через ужасы гражданской войны, кровью и сталью, собрал воедино распавшуюся страну и сохранил ее, до времени, для Будущего. Всего того, что с нами произошло в XX столетии.

«Я НЕ ЗНАЮ, ЗАЧЕМ И КОМУ ЭТО НУЖНО»
Ожесточенные бои в центральных кварталах Москвы, с применением красными артиллерии, продолжались неделю. Юнкерам катастрофически не хватало боеприпасов. Все оружейные склады находились на окраинах, в рабочих кварталах, и поэтому были легко захвачены большевиками и левыми эсерами.
30 октября Военно-революционному комитету, получившему поддержку из красного Петрограда, сдались антибольшевистские силы во 2-м кадетском корпусе, 31-го — в 1-м кадетском корпусе. А в ночь на 1 ноября капитулировали 3-й Московский кадетский корпус и Алексеевское военное училище в Лефортове.
В ночь на 2 ноября юнкера сами ушли из Кремля, который подвергался артиллерийскому обстрелу, и было заключено соглашение о разоружении юнкеров и кадетов.
Московские бои осенью семнадцатого были началом гражданской войны.
Погибших революционных солдат и красногвардейцев захоронили в двух братских могилах-рвах возле Кремлёвской стены. Всего в землю опустили 238 кумачовых гробов. Без отпевания. Траурная процессия заполонила всю Красную площадь и прилегающие улицы.
Погибших же офицеров, юнкеров, «ударников» и студентов — около трехсот человек — отпевали в церкви Большого Вознесения у Никитских ворот. Вокруг собралась многотысячная толпа.
Хоронили в ужасную погоду. Ветер, мокрый снег, слякоть… Все прилегающие улицы были забиты москвичами. То были народные похороны.
И те, и другие — и красные, и белые.
«Весь храм заставлен ими, только в середине — проход, — вспоминал митрополит Евлогий (Георгиевский). — А в гробах покоятся, словно срезанные цветы, молодые, красивые, только что расцветающие жизни: юнкера, студенты… У дорогих останков толпятся матери, сестры, невесты… много венков, много цветов… Невиданная, трагическая картина. Я был потрясен… В надгробном слове я указал на злую иронию судьбы: молодежь, которая домогалась политической свободы, так горячо и жертвенно за нее боролась, готова была даже на акты террора, — пала жертвой осуществившейся мечты…»
Затем похоронная процессия направилась на Братское кладбище (ныне район метро «Сокол»). Во всех церквях по пути ее следования проходили панихиды. Большую часть гробов несли на руках. На некоторых венках было написано: «Жертвам народного безумия».
К вечеру, в темноте, процессия вступила на кладбище, и в свете факелов гробы стали опускать в могилу.
Число погибших в октябрьских боях в Москве, включая мирных жителей (под обстрелами и в пожарах), и по сей день неизвестно и нигде не публиковалось. Согласно приблизительным данным, общее число жертв составило тысячу человек.
«В сущности своей московская бойня была кошмарным кровавым избиением младенцев, — писал в те дни «буревестник революции» Максим Горький. — С одной стороны юноши-красногвардейцы, не умеющие держать ружье в руках, и солдаты, почти не отдающие себе отчета, кого ради они идут на смерть, чего ради убивают. С другой — ничтожная количеством кучка юнкеров, мужественно исполнивших свой «долг», как это было внушено им…»
11 ноября 1917 года в Храме Христа Спасителя была отслужена общая панихида «по всем убиенным в дни междоусобицы». Большинству было восемнадцать-девятнадцать лет…
На «похороны юнкеров» откликнулся Александр Вертинский. Его знаменитый романс «То, что я должен сказать» посвящен погибшим юнкерам.

Я не знаю, зачем и кому это нужно,
Кто послал их на смерть недрожавшей рукой,
Только так беспощадно, так зло и ненужно
Опустили их в вечный покой.

Бежав из красной Москвы, Вертинский скитался по югу России. В Одессе с ним встретился белогвардейский генерал Яков Слащёв. Он рассказал Вертинскому, насколько популярен стал его романс: «А ведь с вашей песней… мои мальчишки шли умирать! И еще неизвестно, нужно ли это было…»

Но никто не додумался просто стать на колени
И сказать этим мальчикам, что в бездарной стране
Даже светлые подвиги — это только ступени
В бесконечные пропасти к недоступной весне!

РОССИЯ ВОЗВРАЩАЕТСЯ В РОССИЮ
Всего этого не знают нынешние кадеты. Не все — но, думается, в своем большинстве.
Как не знают они, вероятно, и того, кого до семнадцатого года с любовью почитали Отцом всех кадетов — Великого князя Константина Константиновича Романова (1858-1915), являвшегося душой и главой кадетского военного образования в Российской империи.
Однако нынешние кадеты уже становятся фактором, с которым в скором времени придется считаться. Они — будущая элита страны, и в этом качестве они, войдя во взрослую жизнь, несомненно скажут свое слово в движении от невнятной Эр-Эф, доставшейся нам после крушения Советского Союза, вперед — к России.
Они же, кадеты, есть зримый и осязаемый символ того, как нынешняя Россия — отнюдь не бездарная страна, как это пел Вертинский в те окаянные дни, — вбирает в себя все то лучшее, что было создано нашими героическими предками в разные исторические эпохи — в Российской империи, в Советском Союзе и после 1991 года.
Кадетское движение отнюдь не заменило суворовское и нахимовское образование; то — исключительно военное, кадровое, с прицелом на будущую «военную косточку».

Окончание читать – тут:

через YouTube Объектив

Фотогалерея: