УГОВОР. Я привык к жестокости на войне… И до и после событий в Саади-Кутор мне доводилось забирать чужие жизни и провожать своих «двухсотых»

Шла вторая чеченская война. Грозный уже взяли, только-только закончились бои за Катыр-Юрт и зачистки в Алхан-Кале, где добивали в «адресах» просачивавшихся из Грозного боевиков. В марте 2000-го я был сержантом, старшиной группы СпН в ОСН «Росич». Родом я из места под названием «Десятый совхоз», и, наверное, поэтому в отряде мне дали кличку «Червонец»…
Я пришёл в ОСН ещё в 1993-м , когда он представлял собой только учебную роту спецназа, и попал в её самый первый призыв. Срочником мне пришлось провоевать в Чечне с 12 по 31 декабря 1994 года. Нашу колонну на марше сожгли возле Чернореченского леса. Там и закончилась моя 1-я чеченская кампания, да и «срочка» тоже. Демобилизовался я аккурат под Новый год, когда боевики в Грозном уже сожгли Майкопскую бригаду, в 1998-м я вернулся в «Росич», где служил по 2008-й и прошёл все должности от рядового снайпера, командира взвода, командира группы до заместителя начальника штаба по специальным операциям.
В первую неделю марта 2000-го началась осада села Комсомольское. Чеченцы называли его Саади-Кутор. В первый же день осады из населённого пункта стали выходить группы беженцев, по их рассказам, в Комсомольском находилось до двух тысяч боевиков Бараева и Гелаева. Северную сторону Саади-Кутор держали бараевцы числом до трёхсот человек. В нашу задачу входило выявление их огневых точек. Всем группам нарезали сектора ответственности, и 5 марта мы пошли работать, прочёсывая дом за домом. Вечером на границе села, в брошенной постройке, мы нашли небольшой склад оружия и уже в момент выхода со двора подверглись обстрелу из гранатомётов и миномётов. Только мы откатились, как я заметил двух бегущих по улице людей: это были старик и мальчик. Сгибаясь и нелепо закрываясь руками от осколков, они неслись вниз по улице. Оба были напуганы, а старик, кажется, легко ранен осколком. Пацана звали Хамзат, а старика — Муса. Мы вывели их из-под обстрела, перевязали деду его царапину и отправили в сторону импровизированного лагеря беженцев, стоявшего в поле за селом. Спустя сутки мы снова встретились при гораздо более драматичных обстоятельствах.
6 марта было холодно и солнечно. Мы продолжили работу, двигаясь из дома в дом по той же самой улице. Дома, хотя и хранили ещё тепло очагов и ощутимое присутствие людей, стояли пустыми. Около 11 утра первая группа в составе 22 человек — 18 наших и четверо собровцев — готовилась досматривать очередной брошенный дом. Все группы подтягивались к третьему уравнительному рубежу, откуда им предстояло начинать работать. Нам довели безусловный приказ командира отряда Сёмина: пока оставаться на рубеже и ждать дальнейших указаний. Прямо перед нами, на небольшом возвышении, стоял большой двухэтажный особняк из красного кирпича. Он был словно бельмо на глазу: располагаясь аккурат возле перекрёстка, который при определённых обстоятельствах можно было бы назвать стратегическим, дом чем-то словно дразнил и предлагал как можно скорее раскрыть некий секрет, спрятанный где-то в глубине. Лейтенант Жен — так в отряде звали командира 1-й группы Джафяса Яфарова, несмотря на уговоры командира отделения из группы боевого обеспечения, настоял на досмотре особняка: «Узнаем, что там к чему! Разберёмся по ситуации, а там и остальные подтянутся…» Лейтенант приказал дозорной группе из четырёх человек покинуть уравнительный рубеж и досмотреть здание. Это решение оказалось роковым для всей 1-й группы. Сначала всё, казалось, шло нормально. Наша досмотровая зашла в дом и на первом этаже, в пустой комнате наткнулась на оборудованную для стрельбы позицию пулемётчика боевиков: за мешками с песком, на сошках аккуратно стояли ПК и коробки с боекомплектом. Получив доклад о находке, лейтенант взял с собой ещё троих «спецов» и вместе с дозорными продолжил досматривать дом. В какой-то момент один из его бойцов сдвинул брошенный пулемёт и… открыл счёт нашим потерям: гнездо было заминировано, и двое спецназовцев погибли на месте. Всё дальнейшее происходило на расстоянии броска от третьей группы, но бандиты не позволили им что-либо предпринять, прижав их плотным огнём из окружающих домов и зелёнки садов. Я со своими бойцами был примерно в пятистах метрах от особняка, и помочь группе Женьки также не мог. Между тем 1-я группа попала в огненный мешок. Бой шёл в узком пространстве двора и внутри самого дома. Бандиты, прятавшиеся в подвале и в хозяйственных постройках двора, расстреливали наш спецназ с трёх метров, в упор. Били из дома, с чердака, из-за дверей. Тех, кто успел заскочить за сарай или откатиться в угол двора, забрасывали гранатами…
Первая половина группы погибла ещё на подходе к зданию — поработали снайпер боевиков и пулемётчики, замаскировавшиеся на чердаке. Одного «духа», показавшегося на мгновение в окне, мы сумели завалить, но это, разумеется, не решало исход боя. Ребят просто расстреливали на наших глазах. 19-летний сержант Сашка погиб, не добравшись до мёртвой зоны всего каких-то полметра. Он полз по дороге и кричал: «Мама! Мама! Спаси меня! Пожалуйста!» Снайпер боевиков бил бронебойно-зажигательными. При очередном попадании пули в тело бойца подбрасывало на дороге, а бушлат его вспыхивал ярко-синим огоньком. Парень полз и кричал: «Мамочка! Больно!» Он затих возле самой калитки, вытянув вперёд руку с автоматом.
Угодив в засаду внутри особняка, наши парни не струсили, а отчаянно дрались. Зажатые между этажами братишки продержались ещё минут двадцать. Скорее всего, ребята понимали, что им уже не суждено выйти, тем не менее, как и заведено в русском спецназе, руки вверх никто не поднял, в плен не сдался, все бились до последнего патрона. Вся 1-я ГСН погибла вместе с командиром группы, 24-летним лейтенантом Джафясом Яфаровым, позже посмертно удостоенным Золотой Звезды Героя России. С бойцами «Росича» погибли и четыре офицера-собровца.
В это же время мы бессильно грызли землю на открытом пространстве и даже поднять головы не могли — по нам и по 3-й группе лупили из окон пулемётчики и снайпер. Нашим группам пришлось откатиться назад под плотным огнём боевиков. Этот бросок был неимоверно трудным. Мы бежали по полю, через арык и пересохшую реку в направлении моста, на котором стояла наша «коробочка». Всё это время по нам били пулемётчики гелаевцев, спрятавшиеся на чердаках и в глубине дворов напротив «нашего» выхода из арыка на мост, грозя отрезать нам коридор. Кое-как добравшись до БТРа, мы встали за бронёй и перевели дух, пока стрелок обрабатывал огневые точки боевиков из КПВТ. Пулемёты гелаевцев смолкли на время: «чехи» меняли позицию. Воевали «духи» прекрасно: они сковывали наш маневр, умело использовали преимущество в знании географии села и не давали нам бить прицельно, окучивая снайперским огнём и прижимая к земле выстрелами из «граников». Одна граната угодила в корму нашей «коробочки», срикошетила и взорвалась в воздухе, смертельно ранив в голову ещё одного из наших… Около часа мы топтались на одном и том же пятачке и я начал опасаться, что нас зажмут, как и группу Женьки. К счастью, мы сумели кое-как отбиться и выйти из кольца. Итоги первых суток боя были не в нашу пользу: мы понесли болезненные потери и не взяли под контроль стратегически важных точек в этом населённом пункте. Как ни парадоксально, поставленную задачу по выявлению огневых точек противника мы выполнили — по сути, всё село представляло собой сплошную зону ведения огня. Неудивительно, что спустя сутки штурм села продолжался уже с применением авиации и артиллерии.
После суматохи боя мне было … плохо? Да нет… Мне было … никак. Я чувствовал, что я живой, я осознавал это, но радости это не приносило. Мои братишки, Женя, Емиков, Никулин, Гордей и другие, лежали мёртвыми в Саади-Куторе. Я был там, рядом, но ничего не сделал. Даже их тел не забрал. Доктор налил мне спирта; слегка отпустило…
Новость о серьёзных потерях в спецназе стала распространяться по группировке войск, участвовавших в разгроме двух банд. Нам было горько осознавать, что в первые же сутки спецоперации боевики нанесли столь серьёзное поражение нашему отряду. Но, получив по зубам, мы только стали злее и сделали выводы — воюем не с бандитским «колхозом», а с опытным противником. Так же как и мы, командир «Росича» тяжело переживал гибель первой группы. Вот его слова, которые определили дальнейшую последовательность событий: «Отряд отсюда не уйдёт, пока не заберёт всех своих».
В обед от полковника Сёмина я узнал, что через местных жителей ведутся неофициальные переговоры с гелаевцами. Потом объявили о том, что нужны добровольцы из числа бойцов спецназа — предстояло идти к боевикам. Наверное, я чувствовал какую-то вину за собой, поэтому сказал, что пойду. Вместе со мной вызвались ещё четверо спецназовцев. Это были Бутков, Кузьмин, Клюев и Смирнов. Все мы попрощались с братишками из отряда, потому что понимали — можем не вернуться.
С нами пошли на переговоры те самые Хамзат и Муса, которых я вытащил 5 марта из-под обстрела. Они несли боевикам воду и продукты. Они же были нашей гарантией. Единственной гарантией. Согласно условиям, все мы шли без оружия. Спрятав под «броники» по две гранаты (живыми мы бы не сдались), погрузились на два БТРа и двинули в село. Переваливаясь с кочки на кочку, мои «катафалки» неуверенно пробирались по окраине, где каждый второй дом уже был сожжён и разрушен ударами с вертолётов и где дороги уже не было, а в сущности — одно лишь разбитое гусеничной техникой направление. Возле мрачных скелетов зданий паслись бессмысленные коровы. Было тихо, как на кладбище. Первым мы обнаружили тело Мухи. Его истерзанный пулями бронежилет и простреленную «сферу» было видно из колеи. К нашему великому удивлению, Муха был жив. Когда группу начали долбить, он бросился в колею от БТРа и там залёг. Его заметили и стали расстреливать из дома. Прострелив ему шлем в двух местах и в хлам истрепав «броник», боевики сочли его мёртвым. Раненный в грудь и в спину боец пролежал в колее несколько часов, вжимаясь в землю, пока не подошёл я с братишками. На мой взгляд, характер его ранений был просто несовместим с жизнью: я видел кости его позвонков сквозь рваные дыры в «бронике», а оказывается, пули, пройдя через бронежилет, застревали в мякоти спины и просто сдирали кожу и мясо. Невероятно, но накачанный адреналином Муха встал, взял автомат и самостоятельно поковылял по улице в расположение нашего лагеря. Дальше было хуже. Около десятка наших братишек лежали в ряд на возвышенности перед домом. Почти все они были убиты снайпером. Каждого добивали в голову. У самых ворот ничком лежал ещё один наш убитый. Видимо, его скосило трассерами, потому что всё тело было словно мелко изрублено топором. Когда я снял с него «сферу», череп бойца просто … лопнул. На грязный снег выплеснулся кровавый сгусток… Я, матерясь, трясущимися руками судорожно принялся собирать пригоршнями окровавленный снег обратно в шлем. Стоящий сзади меня спецназовец всхлипнул и зарыдал. Потом он принялся бессмысленно ходить кругами и совершенно «потерял маму». Я разозлился, поднялся и сильно ударил его в лицо. Откуда-то сверху раздался хохот. Белозубый бородатый чеченец с зелёной повязкой на голове махнул мне перевязанной рукой: «Эй, русский, брось этот труп! Сюда иди! Здесь ещё есть!»
…Увешанный оружием боевик размахивал перед моим лицом «Стечкиным». Я ему не понравился. Чёрт меня дёрнул устроить дискуссию на религиозную тему. За это я дважды получил пистолетом в зубы и, сплёвывая кровь, услышал хриплый шёпот мальчишки Хамзата, стоявшего за моей спиной: «Если нас станут убивать, то всех вместе». Боевик, весь белый от ярости, трижды выстрелил над моей головой, выматерился по-русски и вставил мне АПС в рот. В это же время другим моим братишкам громко читали Коран. Во дворе стояли гвалт и крик: Муса и Хамзат изо всех сил тянули время и как могли «успокаивали» взбесившихся боевиков, стараясь отвлечь их внимание в другую сторону, и не позволяя боевикам начать расправу. Они хватали их за стволы и яростно спорили с ними по-чеченски. Я улавливал только общий смысл их аргументов: эти люди вчера нас спасли, они пришли с нами, мы за них в ответе, они без оружия, они просто хотят забрать своих убитых. Боевики то смеялись, то вопили, обзывая нас последними словами и недоумевая, с какой стати они должны просто так отдать нам наших «двухсотых»? Мы же стояли в окружении четырёх десятков бородатых увешанных оружием «чехов» и готовились к смерти. Главное, что решительно не устраивало боевиков: почему к ним прислали старшину, а не офицера? Я уверял их, что я доброволец, так же как и все находившиеся со мной спецназовцы. Неожиданно во двор вошёл одетый в чёрную натовскую форму высокий бородач, с забинтованным лицом: виднелись только губы и один глаз. Он был контужен, говорил тихо. Это был заместитель Гелаева Абдул-Хамид. Боевики обращались к нему «Хома», позывной его был «Чёрный орёл». Он что-то тихо сказал своим бандитам по-чеченски, потом подошёл ко мне и заверил, что нас никто не тронет. Не мешкая, сразу же начали грузить наших убитых на первую броню. Мы обратили внимание на то, что над телами бойцов спецназа гелаевцы не глумились и даже не снимали с трупов оружие. Тех ребят, что погибли в доме, боевики выносили сами, снимая с них автоматы и передавая их нам. Кроме «Стечкина» и станции лейтенанта Яфарова, себе они ничего не оставили. Они же помогли нам закрепить тросом тела на броне. От носа до самой кормы машина была завалена нашими «двухсотыми», тела лежали даже на силовой установке. Один из бандитов окинул невесёлым взглядом гору истерзанных трупов на БТРе и произнёс: «Мы только ваш спецназ и авиацию боимся. Больше — никого». Меня почему-то эти слова разозлили, и я сказал, что мне вообще бояться некого. Он попытался сгладить неловкость и ещё пробасил: «Твои парни были хорошими воинами. С ними достойно было сражаться…»
После этой странной и печальной церемонии Хома отвёл меня в сторонку и между нами состоялся разговор с глазу на глаз. Главарь отряда гелаевцев ПОПРОСИЛ меня выполнить парадоксальную просьбу — передать убитых и раненых боевиков местным жителям. Это означало, что я, боец русского спецназа, должен был не только поступить вопреки общей военной логике, но и сознательно пойти наперекор цели наших «адресных мероприятий», главным смыслом которых как раз было уничтожение и захват живьём боевиков для выкачивания из них ценнейших разведданных.
Я привык к жестокости на войне… И до и после событий в Саади-Кутор мне доводилось забирать чужие жизни и провожать своих «двухсотых». Не будет преувеличением сказать, что я искренне ненавидел тех, с кем мне пришлось воевать, и я знал, как они ненавидели меня и моих товарищей. Ни у меня, ни у моих братишек не было иллюзий по поводу культуры боевиков: мы знали, что они делали с попавшими к ним в плен ранеными русскими военными. Аналогично, чужая смерть никогда не волновала меня, и мне было всё равно, что ждёт того или иного подраненного «душка», которого мы вытащили из грязного подвала в Грозном, Аргуне или Алхан-Кале. Их были сотни, я не помнил лиц, их небритые рожи в бинтах, с зелёными повязками шахидов просто стёрлись в единую серую массу. Нас интересовали только сведения, которые эти безусловные враги должны были предоставить. Всё остальное не имело значения. A la guerre comme a la guerre…
Ну, допустим, убитых-то «чехов» я местным отдам — пусть закопают поскорее. Но что делать с ранеными? Я осознавал, что меня не поймут очень многие, воевавшие в этом аду ещё с первой кампании, и не простят. Возможно, если бы мне — профессиональному «волкодаву», краповику из спецназа — кто-то доложил, что некий российский военный собирается отпустить с миром группу раненых бандитов, то я пристрелил бы эту сволочь сам как предателя. Абдул-Хамид смотрел мне прямо в глаза и читал смятение на моём лице.

Окончание читать – тут:

Фотогалерея: