ВОЗРОЖДЕНИЕ НРАВСТВЕННОСТИ! | 09.06.2016 в 16:36
ОСВЕНЦИМ: УЖАСЫ ДЕТСТВА

— Мне еще в детстве говорили, что я в рубашке родилась, — улыбается 70-летняя жительница Макеевки Донецкой области Лариса Степановна Симонова (в девичестве — Конашевич). — Я не погибла в оккупированной Макеевке, когда фашисты ворвались к нам в квартиру и убили мою младшую сестру. Осталась жива, когда бомбили поезд, в котором мы с моей тетей пытались убежать от немецкой неволи. Не умерла по пути в Освенцим. Не попала в печь крематория и дожила до освобождения концлагеря. Я не только совершенно случайно вернулась в родной город, но и встретила там маму! Более того, мужчина, спасший меня в концлагере и затем удочеривший, полюбил мою маму, и они счастливо прожили 36 лет…

Я родилась в 37-м. Мои родители познакомились на Макеевском коксохимзаводе: отец там работал, а мама этот завод строила — она приехала в Донбасс немного раньше, по комсомольской путевке. Отец был военным и вскоре отбыл к другому месту службы. Присылал мне откуда-то красивую одежду, в яслях я была самой нарядной из всех. Смутно помню, как отец приехал однажды домой с турецким одеялом для мамы и подарком для меня — это была огромная кукла с кроваткой. Потом родилась сестра Аллочка, и папа (он служил в Севастополе) настоял, чтобы мы к нему переезжали. Мы собрали вещи и приготовились к отъезду. А наутро началась война. Помню, что творилось в доме, когда люди узнали страшную новость: все шумели, кричали…

Так мы и оказались на оккупированной территории. Из суровой зимы 41-го в память особенно ярко врезалось воспоминание: я, маленькая, иду на рынок покупать ряженку (мама тяжело заболела), а руки примерзают к баночке. И я дышу на стекло, чтобы отогреть руки.
Пришла похоронка: «Степан Николаевич Конашевич погиб 16 июля 1942 года». Отец во время обороны Севастополя перевозил в укрытие раненых.

В том же 42-м году погибла и моя сестра Аллочка. Это страшная история. Как я говорила, у нас в доме были собраны вещи для погрузки в контейнер. Когда в Макеевке началась оккупация, мама брала кое-что из узлов и несла на рынок, чтобы обменять на еду. В один из дней мы с Аллочкой остались дома одни: я сидела у окна, сестра спала в своей люльке. И вдруг открылась дверь и вошли трое с рюкзаками и с автоматами. Стали обыскивать нашу комнату, рылись в шкафах.

Мне кажется, это были итальянцы. Из шкафа вытащили куклу, которую подарил мне отец. Этого я не могла пережить, начала сопротивляться, открыла окно, стала кричать: «Дяди забирают мою куклу!». Один из них увидел на стене портрет отца в морской форме. Я услышала слово «marinaio». И тут он расстрелял портрет… Осколки разлетелись по всей комнате. Кроватка Аллочки стояла у этой же стены, и ей в глаз попало стекло. Я видела, как глазик ее вытек, представляете? Пыталась позвать соседей, а этот тип взял и вытолкнул меня в открытое окно. Я схватилась за ручку и повисла на ней. Он смотрел, как я пытаюсь удержаться, и улыбался. Потом ударил меня. Я упала на грядки, сломала руку, ребра… Аллу мы хоронили в маленьком фанерном ящике, куда я подложила свои игрушки — восковые уточки.

« Мне еще в детстве говорили, что я в рубашке родилась, — улыбается 79-летняя Лариса Степановна. Отрезанный от центра, Донбасс терпел голод и холод, особенно когда в город вошли немцы. До этого матери имели хоть малую возможность менять вещи на зерно, а с приходом немцев стало намного сложнее, так как многоликая армия фашистов мародерствовала не только по жилым домам, а и в пути, отбирая остатки вещей у женщин, которые собирались группами и уходили менять даже в другие области. Оставлять опухших от голода детей на чужих людей мать не решалась. Они пригласила свою младшую сестру Нину из города Орехово Запорожской области.

26 июля 1942 года, когда мне исполнилось четыре года и семь месяцев, я помню, как будто это было вчера. Немцы свирепствовали. Тетя решила, чтобы избежать угона, до возвращения матери, выехать из города на некоторое время, пока утихнет, а потом возвратиться в город. Наскоро собрав вещи, мы малолюдными улицами помчались на станцию. К нашему счастью на пути стоял товарняк, весь облепленный людьми. Крыши, буфера, ступени, все было занято людьми. Тетя поспешила к последнему вагону. И нам повезло. Задняя площадка с тормозным колесом была почти свободна. Там было два человека. Они сжалились над нами и разрешили сесть. Вскоре поезд тронулся в путь. Ехали не спеша, без остановок. Тетя посадила меня в коляску, поставив чугунок с мамалыгой мне на колени, надела шапку, пальто, одеяльцем укутала ноги - на задней площадке было холодно.

Сколько мы находились в пути, не знаю, но запомнила на всю жизнь. В небе загудели самолеты. Раздались взрывы около идущего поезда, а затем стали переворачиваться вагоны, охваченные пламенем. От взрывной волны нас выбросило в пространство. Мы очутились в поле. Тетя с окровавленным лицом и руками схватила меня и прижала к себе. Я закричала от нестерпимой боли. Болело лицо, бок, нога. Осколки надежно застряли в моем теле. Один в подбородке, несколько в левой стороне живота, один в левой ноге и один маленький в бедре правой ноги. Ни коляски, ни чугунка не было. Только обезумевшие от страха люди метались, освещенные пламенем огня.

Мимо нас пробежала женщина, у которой не было половины лица и руки. Напротив нас сидела женщина, прижав голову ребенка без туловища, валялись тела, головы, руки, ноги. Вдруг раздалась сирена, и черные грузовики появились у горящего состава. Крик людей усиливался. Лай собак, немецкая речь, крики людей — все смешалось в хаос. На краю оврага появились фигуры немцев с овчарками. Грубо схватив тетю, они попытались забрать ее без меня. Но она цепко держала меня за руку, я кричала от нестерпимой боли. Тетю затолкнули в грузовик, а меня бросили прямо на головы людей. Сколько мы были в пути, и куда нас везли, никто не знал.

Нас посадили в товарные вагоны, закрыли и повезли. Людей было очень много, почти все стояли. От усталости и боли подкашивались ноги. Лицо распухло, приняло синюшный вид. В вагоне было душно, дурно пахло, так как люди оправляли свою нужду прямо там. Хотелось есть и пить. Я часто теряла сознание. Я просила пить, и тетя Нина своей слюной смачивала мне губы. В вагонах было так тесно, что умершие продолжали стоять, потому что их собой подпирали живые. Пришлось выломать доски и сбрасывать трупы на рельсы. Трупный запах врезался в мою память навсегда… Я и сегодня не могу бывать на похоронах.

Первое время мы работали на хозяина. Кормили свиней. Приносили им еду и высыпали в механизированные контейнеры. Если в уголках оставалось хоть что-то, я собирала остатки и складывала в свой фартук. Однажды за этим занятием меня застала хозяйка. Она со всего маху ударила меня по затылку, потом ногами встала на мои пальцы. А вскоре нас увезли в лагерь.

Глубокой ночью мы прибыли на место. Людей выгоняли, как скот. Нас «встречали» эсэсовцы с собаками. Построили. Было много детей. Офицер подошел к нам с тетей, ткнул стэком ей в грудь и сказал: — «Бордель» (тетя была красивой девушкой), она почему-то плюнула ему в лицо. К нам сразу ринулось два охранника. Тетя повернула меня лицом к себе, я обхватила ее руками. Охранники стали срывать с нее одежду, а меня схватили за руки, дернули их с силой и сорвали с плеч. От нестерпимой боли, так как руки были сорваны с плеч и повисли как плети, от болевого шока, я потеряла сознание.

Что происходило дальше, я не помню. Очнулась я уже в бараке на третьем ярусе с привязанными лангетами на руках, в блоке мужского лагеря. Меня прятали, ухаживали, кормили, следили за здоровьем, бывшие военнопленные Продиус Роман и дяди: Гриша и Яша (фамилий не знаю). Потом я очутилась в блоке Б-II-б.

В тот день, когда нас разлучили с тетей Ниной, и я очутилась на куче трупов, Роман Продиус «дежурил» у печи крематория. Они с товарищами приехали за трупами с телегой, чтобы отвести в крематорий. Они складывали трупы на телегу, дошла очередь и до меня. Когда он взял меня из кучи, я застонала от боли, так как придавили поломанные ребра, и открыла глаза. Не сговариваясь с товарищами, они осторожно положили меня сверху на трупы и быстро покатили в сторону крематория. Там они решили, во что бы то ни стало, сохранить мне жизнь, потому что я звала маму и просила пить по-русски. Роман сказал: «Яка красива дивчина — вона повинна жити». Они вытащили ящик, в который складывали одежду, снятую с трупов, осторожно положили меня туда, и по окончании смены занесли в свой блок. Там уже произошли все метаморфозы с моим пребыванием. Узники свято хранили тайну. Разрабатывали план передачи меня в безопасное место, рискуя не только своей, но и другими жизнями: если бы о моем спасении стало известно, расстреляли бы весь барак.

Печи крематория работали круглосуточно. Сжиганием трупов занимались сами заключенные. Мы, дети, видели трубы, из которых вылетал коричневый дым, но что такое крематорий, тогда не понимали.

Уже потом, в мужском бараке, немецкий фельдшер, политический узник, придумал, как мне помочь. Из телефонных проводов он сплел лангеты, прикрепил к моим рукам и сверху замотал тряпками, чтобы не было заметно. Я эти цветные проводочки долго хранила. Они казались мне тогда такими красивыми.

— Утром меня тайком переместили в барак к женщинам с детьми, — продолжает Лариса Степановна. — Благо, была осень — на построение люди выходили, укутавшись в одеяла. Мой спаситель поставил меня себе на ноги и под одеялом поддерживал меня под «закованные» в лангетки руки. Так же — в одеяло — меня приняла женщина, к которой Роману удалось придвинуться вплотную.
Опеку над маленькой узницей взяла жена партизана Анна Бочарова, угнанная из Белоруссии. В Освенциме ее разлучили с дочерью Лидой. Годы спустя Анне посчастливилось найти дочь — уже взрослой, в Польше. Удочерившая Лиду полька постаралась сохранить имя девочки и назвала ее Литкой.

— Анна Васильевна прикипела ко мне, ведь я с ее Лидой была одного возраста, — вспоминает Лариса Симонова. — После войны к ней вернулся муж, у них родилась еще одна дочь. Семья поселилась в Енакиево Донецкой области. Когда мы встретились с тетей Аней, она меня сразу вспомнила!

В концлагере мне удалось побывать в 1995 году, а потом — в 2003-м. Я все там сразу узнала: и наш барак, стоявший во втором ряду от крематория, и нары шириной меньше метра, где дети спали вповалку по восемь человек. Вспомнила, как мы грелись в золе печей — барак с земляным полом не отапливался…

Там, в золе, любопытную Ларису, убежавшую вместе с подружками погреться, и нашла лагерная надзирательница Мария Мендель. От командного голоса этой эсэсовки в красивой форме даже узники-мужчины падали в обморок. Лариса не успела спрятаться, как другие дети, она все глазела на трубу крематория, пытаясь увидеть, как оттуда… вылетают люди — взрослые заключенные пугали ее, показывая в сторону трубы: «Молчи, а то вылетишь в трубу».
Своим начищенным до блеска сапогом Мария Мендель наступила девочке на грудь, так что у ребенка затрещали кости, а спину обожгли еще не истлевшие угольки. Повзрослев, Лариса поняла, что лежала на сгоревших человеческих костях…
— У детей в Освенциме были какие-то игрушки?
— Да, взрослые заботились о нас: женщины делали из тряпок куклы, мужчины передавали нам такие фигурки фанерные и кремешки — их вытачивали для нас на каменоломне. А Мария Мендель игрушки у нас отбирала. Ели мы строго по команде. В бараке, на всю его длину, стоял стол, а за спиной у нас — надсмотрщики. Не дай Бог повернуться или заглянуть кому-то в миску, перекинуться с соседом хоть словом — избивали тут же. Комендант дает команду: «Achtung!», и все должны повернуть головы. «Eine Loffe Suppe und ein Brot!» — это значит, что надо набрать только одну ложку супа и только один раз откусить хлеб.
— Что это была за еда?
— Раз в день давали прокисший суп из нечищеной брюквы, с землей, с червями. Потом — ломтик хлеба в палец толщиной и мармелад из свеклы или маленькую картошку. И больше ничего. Вода — в строго ограниченном количестве. Напиться, когда хотелось, было нельзя. Руки вымыть было нечем, мы все были грязные, страшные. И у каждого — вши, несметное количество. У меня на ноге до сих пор осталось пятно — я тогда расчесала рану, и в ней завелись черви. Рана выгнила, и из нее выглядывала желтая кость.
— Хотя бы детям медицинскую помощь оказывали?
— Больных отправляли в госпиталь, но это была верная смерть. Там на детях ставили медицинские опыты, поэтому женщины до последнего старались уберечь нас от такой «помощи». Помню, как приезжал очень красивый человек, напыщенный такой. Он отбирал детей, в том числе и близнецов. Это был сам Йозеф Менгеле (доктор, проводивший опыты над людьми, отличавшийся уникальной жестокостью и получивший кличку от заключенных Ангел Смерти. В конце войны бежал на Запад, переодевшись в форму солдата. Был задержан, а потом отпущен. Скончался в 1979 году в Бразилии. — Прим. ред.).

Детей, отобранных Менгеле, увозили в центральный лагерь. Меняли им цвет глаз, впрыскивая в них химикаты, делали инъекции прямо в сердце, анатомировали живьем — обращались с ними, как с материалом. И над взрослыми опыты ставили тоже.

Кстати, в соседнем бараке было что-то наподобие родильного отделения — но не в том смысле, что женщинам помогали справиться с родами. Там работала полька-акушерка и уличная девка-немка, которые следили за тем, чтобы роженицы топили своих младенцев, или же делали это сами. Когда в нашем бараке, прямо на земляном полу, родила женщина, к ней подошла немка из заключенных, подцепила ребенка лопатой и живьем кинула в печку-буржуйку.

— На фотографиях, сделанных 27 января 1945 года, в день освобождения Освенцима, копии которых мне подарили из военного архива, я сразу узнала себя и остальных детей — показывает снимки бывшая узница. — Вот — я, во втором ряду слева, а на переднем плане — мальчик из Ленинграда Гена Муравьев, про которого сняли фильм «Помни имя свое».

В концлагерь он попал совсем малышом, ничего о родных не помнил. Позже его усыновила медсестра-полька и назвала Збышек. С этим именем он и вырос. Мне повезло: я встретилась со своей мамой уже в 1945-м. А Гена лишь в 70-е годы. И такая судьба постигла многих…

— В день освобождения, когда нас выводили за ворота, я заметила опиравшегося на ограду солдата с забинтованной головой, который внимательно всматривался в детские лица, — вспоминает Лариса Симонова. — Вдруг он обратился ко мне: «Донечко, ти не пам'ятахш дядька Романа?» И я узнала своего спасителя…

У Романа Евсеевича Продиуса судьба тоже сложилась непросто. До войны он был юристом, имел семью, двоих детей. Но жена не дождалась его с войны, ушла к другому. В концлагере командир отряда, плененный на поле боя, стал участником военного подполья. Трижды бежал, трижды попадал в концлагеря, пока, наконец, ему не удалось пересечь линию фронта и присоединиться к Советской Армии. Воевал и надеялся осуществить свою мечту — освободить детей Освенцима.

После войны, завербовавшись восстанавливать Донбасс, «дядько» Роман забрал с собой и Ларису. Его приняли в прокатный цех Макеевского металлургического комбината им. Кирова, дали койку в общежитии. Но детей там не селили. Когда в комнату заглядывала дежурная, «доце» приходилось прятаться в… тумбочке. На рассвете Роман Евсеевич выпускал Лару в окошко первого этажа — занять очередь за хлебом.

— Хлеб давали по карточкам, и я делила с папой его пайку — на меня ведь никаких документов не было, — рассказывает Лариса Степановна. — Папа сшил мне из своих портянок, покрашенных бузиной, курточку и шаровары, а его соседи по комнате соорудили мне из «залатанной» кастрюли ночной горшок.

Родной город восьмилетняя Лариса не узнала. Однажды в очереди за хлебом ребенка заметила соседка из ее бывшего дома. Женщина бросилась к маме Ларисы Ольге Конашевич: «Там девочка за хлебом стоит — вылитый твой муж Степан!»

Когда в магазине появилась незнакомка и закричала: «Дочечка, чаечка моя!» — Лариса рванула к отцу: «Какая-то тетка хочет меня забрать у тебя!» На следующий день «доця» и папа пришли в магазин вместе. Заплаканная женщина уже поджидала Ларису с гостинцем — двумя леденцами- «петушками» на палочках.
«А як ви докажете, що це ваша донька?» — спросил Роман, которому девочка вцепилась в пиджак. Женщина указала на родимое пятно Ларисы. Но даже после этого Роман не сразу отдал ребенка.

ПРОДО
Фотогалерея:
Добавь эту новость в закладки: